?

Log in

стрела

слушай старую няню, не бойся, гляди смелей:
завтра братьям с тобой достанется по стреле,
не желай ей упасть на вотчины королей,
ни в купеческий двор с деньгами и теплым ложем.

выходи на рассвете — братьев других первей,
не держи ни мечты, ни ужаса в голове,
убаюкай стрелу, как чадо, на тетиве,
и пускай к горизонту — так далеко, как можешь.

пусть тебя поджидает счастье в любой из верст,
посреди одиноких скал и колючих звезд,
у сверкающих городов в исполинский рост,
в деревушках забытых, чуждых любого слова.

находи и влюбляйся, смейся и прорастай,
разделяй на двоих привычки, слова, места,
смейся, ссорься, клянись, что будете жить до ста...

... а настанет пора прощаться — что ж, целься снова.

потому что разлуки — важная часть пути,
потому что пока тебе плохо — стрела летит,
потому что и боль, и счастье дают расти,
оставляют в тебе истории, как зарубки.

потому что любой услышавший — побратим,
потому что всяк день уходящий необратим,
потому что не страшно, если не долетит,
а действительно страшно — если опустишь руки.

потому отпускай. смотри на её полет:
через темные волны юга и невский лед,
через тех, кто предаст и тех, кто тебя поймет,
в направлении к горизонту и выше, выше...

... твоя сказка — соленый ветер и свист в ушах,
без тебя самого не стоящая гроша.
сохрани, проживай, учись и приумножай,
интересней её никто уже не напишет.

Метки:

Вечер стихов в Питере

Питер! 5 февраля в 18:00 буду читать много текста в «Новой Каледонии».

Приходите, буду очень рад.

Фотогид до места здесь.

нейромифология

Мойры — странный народ, нет нынче такого сплава:
Делят глаз на троих, как люди — вино и славу.
Если будешь умён, подманишь их чудесами,
То научат смотреть на то, что увидят сами:

Шепчет старшая, в тонких пальцах вращает око,
«Вижу, вижу места, где было не одиноко,
Где ты был — молодой и легкий, беспечный, светлый,
Как вокруг собирал весёлых, родных, бессмертных.

Как шумела вода, как волны ласкали ступни,
Как вам было всё пьяно, просто, легко, доступно,
Каждый камешек, вечер, блик превращался в рифму,
Темнота с тишиной еще не кружили грифом.

Дай мне нить, что сплетает дни твои ожерельем,
Я её сохраню от боли и сожаленья.
Больше новое и чужое не грянут стражей —
Будут август, и двадцать лет, и закат на пляже».


С нею средняя — глаз баюкает, как младенца:
«Вижу то, что настанет. то, от чего не деться:
Вот грядущее ждёт, пьянит, как хороший Чивас
Где сошлось и сбылось, придумалось, получилось —

Ты нашел человека, мир утонул в уюте,
Вы купили собаку — или нашли в приюте,
Твои книги скупают адскими тиражами,
Маме век никакие страхи не угрожали.

Дай мне ниточку, нить, единственное святое —
Я наполню её спокойствием, красотою.
Сохраню в янтаре реликвией, хрупкой брошью,
До счастливых времён, до радостных, до хороших».


Третья — острый клинок, не голос — ветра и глыбы:
«Вот сложилось бы по-другому, и ты бы, ты бы…
Несвершённое злит и колет, как будто жало,
Сколько мог — да вот что-то, видимо, помешало.

Умотал за границу б, занялся бы вокалом,
Рисовал бы наверно лучше, чем Фрида Кало,
Больше бегал — и был бы мышцы сплошные, жилы,
Промолчал бы — и вы б, наверно, еще дружили.

Дай мне ниточку, нитку, деревцо в урагане,
Да не тронута будет временем и врагами.
Просвечу миллион миров сквозь тебя, как призму,
Где ты смел и уверен, радостен, важен, признан».


Ожидают втроем — сплошь мрамор и тёмный вереск,
Ждут, кому поклонюсь, достанусь, приду, доверюсь,

Я качаю лишь головой — мол, какого чёрта,
Прохожу мимо них, и молча иду к четвертой.

Самой юной, слепой, мерцающей, как химера,
Недостойной трудов Платона и книг Гомера,
Вот молчит, не речёт себя ни святой, ни вещей,
Но дашь руку ей — и увидишь простые вещи:

… Солнце щурится в окна заспанным партизаном,
Покрывает дома расплавленным пармезаном,
Лёд искрится, шипит и щёлкает, как кассета,
Все окрестные псы лежат в океанах света.

Тащат граждан трамваи, бабушки — их баулы,
Птицы держат свои почетные караулы,
Пахнет ранней весною музыка из колонок,
(Твои волосы —  моим старым одеколоном).

Мир течет по ладоням — дикий, необъективный,
Не найти для него ни линзы, ни объектива,
Не запрятать на праздник, не загрузить на плеер,
(Ты смеешься, и в мире нет ничего теплее).


Страх — живучая, старая, хитрая барракуда,
Но стихи продолжают шпарить из ниоткуда,
И творят настоящее — терпкое, как корица,
Драгоценное тем, что больше не повторится.

Потому то и тянемся — сквозь темноту и ужас,
Собирая капканы, раны, занозы, лужи,
Сквозь морозы и страхи, войны, раздоры, моры —
Хрупкой тоненькой нитью в белых ладонях мойры.


Пусть прядет. Неумело, слепо и отрешенно —
Значит, нету вещей предсказанных и решенных.
Значит жизнь моя — бледный лучик на тонкой спице,
Уж какая стряслась, на что-нибудь да сгодится.

Недревний ужас

Давным-давно не писал стихов для конкурсов. Видимо, это всё влияние wolfox. В общем, тут Gaga.ru проводит литературный конкурс «Золотой Гусь» на тему настолок, и я, конечно, пишу про свою любимую. #гагаистория

Знаешь, бывает: вот небо — лужа, беды как будто сильней стократ. Жизнь — это партия в «Древний Ужас», ты в ней — фигурка, и ты — Лавкрафт. Там всё понятно — достал коробку, тайны разгадывай, монстров бей…

В жизни же — страшно, тревожно, робко. Где б взять заклятье, помочь тебе?

Слушай.

Бывает — темны кварталы, люди не слышат себя самих. Зло открывает свои порталы, тянет с колоды за мифом миф. Станет улыбка оскалом тигра, карты кончаются — быть грозе…

… Но раз судьба затевает игры — значит, играй, и зови друзей.

Правила эти — древней настольных, старше богов и ясней, чем лёд. Если паршиво, уныло, больно — боль раздели, и она уйдет. Знаю, бывает темно и тухло — кто-то поможет, проснись и пой. Ты в одиночку не сладишь с Ктулху, но одолеешь его толпой.

Вот Азатота везут с инфарктом, бел Йог-Согота ужасный лик. Люди сильнее, чем артефакты, дружба важнее любых улик. Вместе — не страшно играть со страхом, мерить огромные города:

— Еду в Стамбул!
— Отправляюсь в Аркхэм!
— Весть из Шанхая — закрыл врата!
— Лондон, похоже, меня не любит…
— Люди, а сколько осталось тайн?

Вот моё сердце — игральный кубик.
Я доверяю тебе.
Кидай.

Метки:

Море Спокойствия

— Если есть Стена Плача, то почему нет Стены Спокойствия? — спросила Алиса. — Приходить к ней помолчать и набраться сил.
— Потому что есть Море Спокойствия, — ответил Кот. Потому что спокойствие — это море, а не стены. (c)

Лекарь — темный, сухой, как дерево под лучами,
Говорит, что дорога — недруг любой печали.
Капилляры мостов, просторы, дома, бурьяны
Станут лучшим лекарством юным, безумным, рьяным.

Опрокинет, проветрит, вытрясет все словечки,
Будешь мигом, пылинкой в свете огней по встречке,
Глупой песней с заправки, фото на полароид...
Правда, сможет помочь на месяц — потом накроет.

А тем более вас — израненных, бестолковых,
Сколько зелья не порти — толку-то никакого.
Ни один порошок не лечит ни мглы, ни горя...

Если только в твоей дороге не будет моря.

Море — тёплый витраж зелёного, голубого,
Накрывает и принимает тебя любого.
Погляди на прилив, смотри, как песок влажнеет -
У тебя никогда не будет вещей важнее

Погрузи своё сердце — полностью, без остатка,
Дай парить по солёной дали аэростатом,
Пусть наполнится до краёв безмятежной синью,
Чтобы волны в любой пустыне давали силы.

Это древний закон — без айсбергов, без пробоин:
Полюбивший море уносит его с собою,
До последнего рифа, блика, кита и краба,
Заполняя себя по капельке, как корабль.

... Покупаю билет, шагаю к нему спросонья,
Не жалею ему ни слов, ни вина, ни соли,
И гляжу, как тоска мерцает на дне глубоком,
Становясь лишь мальком,
ракушкой
куриным богом.

I can fly anything.

Кто расскажет, как это — быть героем?
Я не так прошит, по-другому скроен — убегай, ничто не бери с собою, из чужой казармы, своей тюрьмы.

Сколько было — крови, и слов, и власти, сколько раз планеты рвались на части, всех стирает прошлое, словно ластик — вот они ушли, и остались мы. Слово «мы» — щекотно, смешно и жутко, звезды пляшут, бьются на промежутки, пахнет горьким дымом чужая куртка, темнота колышется на стекле. Моё имя — острое, как осока, я стараюсь — сильным, другим, высоким. Так лети по небу, бродяга-сокол, как ты делал целую тыщу лет.

Сила — нет, не так, не в джедайском трюке. Сила — выбор, сердце, улыбки, руки. На заре турбина ревёт, как Вуки, ничего не спето, не решено.

Слово «мы» трепещет, как оригами. Я не знаю, как это — быть врагами.

Вот бежит галактика под ногами,
далеко-далёко
давным-давно.
Да и как было знать о проклятом топоре? Да и как уберечь, не браться за рукоять? Не рыдала сосна под лезвием на заре, и черемуха пахла сладко — не устоять. Не чернела вода под ивой в озёрном дне, паутина дубов ждала, не смыкалась в круг...

Остриё лесорубу пело двенадцать дней, на тринадцтый его лишило обеих рук.

Как стучала зима, надменная госпожа, как лесной малахит легко обращала в мел, лесоруб собирал дрова, высекая жар — жар светил, согревал любого в колючей тьме. Отгоняли костры кошмары и колдовство, светлячки - или просто искры? - летели в ночь. А теперь вот сиди, беспомощный, голый ствол, да ищи кузнецов, что могут тебе помочь.

***
Ты последний из них. Хоть всё тут переброди, хоть пройди параллели вдоль, поперёк и врозь. Мне любой металл предлагался - не подходил. Я с любыми руками роднился - да не прирос. На железных горел лишь порох, и кровь, и дым, в бронзе — тяжесть веков; не выдержать, не поднять. Серебро не терпело слабости и воды, золотые не грели всех — одного меня.

Часто снится, что осень движется по мосту, укрывает листву как душный, колючий плед. Я могу и войну, и славу, и красоту, но я глупый, безрукий олух в любом тепле. Я не помню, не знаю, как всё освещать вокруг, как делиться огнём — захочешь, мол, отвори...
Мне не нужно других сверкающих новых рук.
Я всего лишь прошу со мной разделить твои.

***
Закрываю глаза, смеюсь и ловлю поток — вот ладони твои, огниво да береста. Высекай нашу искру — первый, смурной росток, и смотри, как он станет выше небесных стай.

Метки:

sidekick

Нравится сказка? Гляжу, молчишь-ка! Слушай внимательно, до конца:

Кэвин — не рыцарь, почти мальчишка, старые латы и конь отца. Парень не ладит с железом острым, словом не ловит хвосты комет. Только невеста — в плену у монстра... так что и выбора, в общем, нет. Нету ни волка, всезнайки-друга, крестного мага, чтоб защищал. Есть только Боб — менестрель, пьянчуга, в ярких, нелепых, смешных вещах. Взял, да и бросился под копыта... что ж, веселее, чем одному.

... Земли, что были давно забыты, прячутся там, впереди, в дыму. Ждут на пути города и горы, небо к полуночи — как витраж. Кевин узнает и гнев, и горе, как приручать и седлать ветра. Люди с гортанным, нездешним смехом, верность, предательство, гул дорог. Что ты оставил, когда уехал, кем ты вернешься под эпилог? Песни, костры, синева и хвоя, голос приятеля, взгляд врага — всё это, хрупкое и живое, ляжет на Кевина, как загар. Там, где простор, где удары града, счастье — пронзительное, как нож. Рыцарь, уехавший за ограду — кем же ты станешь, когда дойдёшь?

Меч загорается, резок, звонок.
Монстр повержен, невеста, дом...
... Ты раскусил меня, дьяволенок.
Сказка, конечно же, не о том.

***
Ветер весною — сырой и нежный, вьется барашком вдали дымок. Парень бы справился сам, конечно — Боб лишь немного ему помог. Кто заподозрит шута — гитара, вечно бутылка пуста на треть...

... Если ты сильный, крутой и старый — что еще может тебя согреть? Если ты видел и мир, и войны, первые звезды с руки кормил — что может сделать тебя спокойным, что станет чудом, и что — дверьми?

Сердце весною — дрожащий лютик, бьется, что слышно и за версту.

Боба веками пленяют люди.
Люди, и то, как они растут.

Люди, от Англий и до Японий, ищут границы своей судьбы. Вот ты кого-то не пнул, а понял, вот стал немного умней, чем был. Вот ты меняешь чужие жизни — мыслями, кисточкой, ртом, пером. Вот ты боялся, и вдруг решился, вот помахал тебе вслед перрон. Если страданья, огонь и сера — как не устать, не сойти с ума? Сможешь быть добрым и милосердным — значит, почти что великий маг. Люди вокруг — от Москвы до Осло — помнят минуты, слова, места. Было паршиво, сегодня сносно, завтра поможешь кому-то встать.

Петь, узнавать, проживать, лучиться, в мутных потёмках увидеть свет. Все, что с тобою должно случиться, хочешь, не хочешь, оставит след. Драться, кричать, прошибать, переться, друга от бед заслонять рукой. Каждый, сумевший послушать сердце — кто-то немного уже другой. Крошатся истины, как печенье, гаснут и снова горят огни. Нити сплетаются в приключенья, в чьи-то обрывки случайных книг. То, что пугало, сейчас по пояс, солнце закатное бьет в глаза.

Прыгай в любой подходящий поезд, и никогда не смотри назад.

***
Всё, что случается, повторится,
Мне уезжать — обними меня.
Едет другой, незнакомый рыцарь
Кто-то бросается под коня.
я прошу: «верни туда, где трава и тишь, с океаном сплошь, в забытую богом глушь
чтоб не в сердце брешь, а музыка и париж, не порывы стуж, а пустошь и муленруж
отвези, и я оставлю любой багаж, стану тих и свеж, отборный людской купаж
что б тоска — не уж, а ветошь, плохой муляж, не безликий страж, а мелкая из пропаж»

он смеется: «ишь, вот чушь, не о том зовешь — не поймать кураж, пока не начнешь мятеж
ты всего лишь паж, пока принимаешь ложь, ты всего лишь мышь, когда застреваешь меж,
есть простая вещь, древнее морей и рощ. запиши, малыш — прошедшего не вернешь
счастье — скорость лишь, не блажь — потому и мощь.
убегай вперед, взяв плащ
в темноту и дождь».

потому я здесь — растерян и всемогущ, по парадной плющ, звенят перекаты крыш,
небо в штиль — не фальшь и ретушь, скорее тушь, на шуршащем солнце каждый прохожий рыж
ветер бьет наотмашь, хищен, колюч и свеж, с ним, как брат и муж, сплетается эрмитаж
где-то в сердце нож
последний сдает рубеж
и войска невы вступают на абордаж.

Метки:

песни архипелага-1

вращается солнышко над водой — мерцающий инь и ян
однажды Земля была молодой, моложе, чем ты и я
был космос её, как перина, бел, и цепь облаков бела
расшита кометами колыбель для дочки своей была

и так, говорят, был прекрасен свет, текучий, как будто ртуть
что тени огромных других планет пришли на нее взглянуть
сгрудились, касаясь её морей, прозрачной земной коры
и те, что постарше и помудрей, оставили ей дары

лететь тебе долго - сказал один — сквозь время и небеса
быть домом для тех, у кого в груди сражения и весна
средь вечного холода быть одним июнем и маяком
вязать, как созвездия, нити-дни над млечной своей рекой

будь равной, - подумав, сказал второй - для нищих и королей
пусть каждый, кто просит, отыщет роль, и вектор, и параллель
пусть каждое слово имеет мощь, и каждая песня - звук
(и голос планеты, густая ночь, мерцал, как по волшебству)


но спутники-сказки скрипят пером, вращаясь, меняют ось
из тех, кто пришел из других миров, был третий, незваный гость
— тебе, — прошептал он — дитя моё, мой лучший, особый дар:
пусть в каждом из светлых твоих краёв свивает гнездо беда

и также, как воздух мой ядовит, как лава течет во мне,
в тебе будет место и нелюбви, и горечи, и войне
и будут сбиваться в клубок пути, и время тонуть во льдах
да так, чтоб ничто не предотвратить, ничто не предугадать


ты знаешь, что дальше, не прячь лицо — легенды везде одни
остался последний из мудрецов, кто слова не проронил
и голос раскинулся, как звезда, спокоен и невесом
— пусть будет ничто не предугадать,
но пусть будет так
во всём.

---

вот мир на закате уходит в синь, как издавна повелось
проклятье работает, как часы — калечит, разводит врозь
мы плачем, пугаемся непогод, бросаемся наобум

и так же случайно — за годом год — встречаем свою судьбу.

над заспанным летом встаёт заря, дороги плетёт из карт
мы взяли билет на соседний ряд, мы сели в один плацкарт
мы были врагами — не зли, не тронь!, а нынче — спина к спине
вот кто-то случайно зашёл в метро, и кто-то остолбенел

вот так — незнакомец найдет слова, и горе отступит в тень
вот так — был один, оказалось — два, от холода к теплоте
вот тонет корабль, волна гремит, но кто-то хватает снасть
вращается старый, безумный мир, и где-то находит нас.

однажды Земля была молода, моложе, чем я и ты
кометой по миру летит беда — и те, кто сильней беды.